Елена Абрамович. 
       Избранное


НЕПОНЯТЫЙ

Улетающих бьют влет,
Для плывущего есть сеть,
Даже если заткнут рот,
Ты попробуй про все спеть.
Спеть про то, как зовет ввысь
Неземной красоты храм,
И как трудно лететь вниз,
Изумляясь, что был там.
А внизу тебе вслед смех,
А в лицо только ложь, лесть,
Не упал бы - послал всех,
А сейчас-то ты кто есть?
Не становишься ты злей,
Только давит тоска грудь,
Хоть бы кто-то сказал :»Эй,
А какой видел ты путь?»
Ты сказал бы, где ты был,
И кого и зачем звал,
И куда ты летел, плыл,
И чего для чего ждал.
Но ведь ты для людей - псих,
Что пытался крутым быть,
Да и ты не поймешь их,
Но тебе среди них жить.
Все же спой, как зовет высь,
Где построил ты свой храм,
Все же легче лететь вниз,
Если знаешь, что был там.
 
*****

Пленники мира, пленники мифа,
Странники смутных забытых дорог,
Вслед за тенями почти без отрыва,
Освободившись от зла и тревог.
За обогнавшим новые будут - 
В Ад через Рай по обломкам души,
Крест почернеет, тени забудут,
Может быть, кто-то шепнет: «Не спеши».
Шепот сорвался в бездну покоя,
Струи дождя озарились теплом,
Сонм уходящих звал за собою,
Был незаметен последний излом.
Пленники мира, пленники мифа,
В поисках света сжегшие храм...
Следом за первым второй без отрыва
За поворот к уходящим теням.
 
*****

 

У дворняг не бывает могил,
Им крестов и надгробий не ставят,
Старый поп под мерцанье кадил
Бога в память о них не восславит.
Не объявит молчанье король,
Не приспустятся гордые флаги...
Лишь, привычно таящие боль,
Выпьют водки другие дворняги.
 
 
АНТИХРИСТ

Я мысли исповедую блокноту,
В нелепой спешке ручка рвет листы
И чертит траекторию полета
Души, словно сорвавшейся звезды.
На Лобном месте крест установили,
Над тем крестом темнели небеса…
А он был всемогущ в своем бессилье,
И знал, что мук – всего на три часа.
Вокруг – толпа взбесившегося сброда -
Не каждый день спасителей казнят!
А он за палачей молился богу:
«Прости… Они не знают, что творят».
Я мысли исповедую блокноту,
Ничто не нарушает тишины.
Распяли в этот день еще кого-то,
Был этот «кто-то» сыном Сатаны.
Ему не тридцать три. Ему семнадцать.
Он любит жизнь. Не хочет умирать.
Но миссия его – до смерти драться,
До чьей – не так уж трудно угадать.
Мальчишка, опаливший солнцем крылья,
Еще не разучившийся мечтать,
Он не хотел, чтоб палачей простили,
А нескольких с собой успел забрать.
Он боль свою от них скрывать пытался,
Пытался униженья превозмочь,
И в гордости бессильной отказался,
Когда хотел отец ему помочь.
Он не сдавался ни на чьих условьях
И шанс на жизнь бездумно упускал.
Руками, что сейчас испачкал кровью,
Вчера он Магдалину обнимал.
Но та ушла, раскаявшись в поступках,
И слишком больно жить и выживать
В том мире, где Любовь – пустая шутка
И можно безнаказанно предать.
И вот – распят. Убийцы очень рады.
И в землю врыт, и перевернут крест,
А по исчадью огненного Ада
Звучит заупокойный благовест.
Он не молился, с жизнью расставаясь,
Хотя она ему еще нужна.
Но тут впервые в жизни, не стесняясь,
От гордости заплакал Сатана.
А сын его из гроба не восстанет,
И как узнать, жалеет ли о чем?
Никто не вспомнит тайное деянье
И тьму над перевернутым крестом.
Немного тех, кто вертит круговертью,
И неужели также их распнут?
Нет, будет, как сказал он перед смертью:
«Я умер. Пусть же сильные живут.»
Я мысли исповедую блокноту,
Спешу, боясь с признаньем опоздать.
Распяли в этот день еще кого-то,
Он дал мне право это написать.
Я думаю, что прожил он на свете
Свои семнадцать беспокойных лет
Затем, чтоб через два тысячелетья
О нем безвестный написал поэт.
 
*****
 
Когда оборвется нить,
Замкнувшая круг порочный,
Я, может быть, буду жить,
Но это пока неточно.
Рукой разобью стекло -
Оно, как и все, непрочно,
Мне, может быть, повезло,
Но это еще неточно.
Уйду, заметя следы,
А это – совсем нетрудно,
И тень растает, как дым,
И пусть ее все забудут.
Я новых найду друзей
И новый круг интересов,
Былое с души своей
Сотру, как старую песню.
И, пошлости не любя,
Сниму свою оболочку
Быть может, найду тебя,
Но это еще неточно.
Тепло сохранит зола,
Согрей замерзшие руки.
Мой колокол из стекла
Вызванивает разлуку.
Но эта крепкая нить –
Как будто удар заточкой.
Я, может быть, буду жить,
Но это пока неточно.
 
****** 
 
 
Как долго можно пробовать на слом
Того, кто был для жизни слишком хрупок,
Святую воду черпал решетом,
Грехи свои рассматривал под лупой?
Того, кто день со смерти начинал,
А по ночам пытался возрождаться,
И, пробуя другим светить, сгорал,
Не выйдя из пожизненного транса?
Как долго можно пробовать на слом
Того, кто очень прочен, но не гибок,
Кто выходил с отточенным крестом
На верную бесславную погибель?
Кто знал всегда, как надо поступать,
Но никогда не поступал, как надо,
Кто на себе учился побеждать,
Не научившись обходить преграды.
Как долго можно жить, когда кругом
Тебе в лицо и вслед плюют со смехом?
Ведь если долго пробовать на слом,
Попытки увенчаются успехом.
 
 
 
Посвящается Виталику

Слова молитвы скатались в ком,
Так много сора в моей избе,
Казалось – думала о святом,
На деле думала о тебе.
Легка рука, коротка строка,
Потерян смысл в промежутках слов,
И боль посмотрит издалека
Извечной правдой былых богов.
Несмелой девочкой подойду,
Зазря события торопя,
Казалось – смертного часа жду,
На самом деле ждала тебя.
И платье падает в пыль дорог,
И талисман не спасет теперь,
Пока не кончился жизни срок,
Успею стать навсегда твоей.
И лето вслед за весной придет,
Опять цветами погост покрыт,
Опять пчела собирает мед
Из недожитых Любви молитв.
Пьяна от запаха тех цветов,
Лежу в траве, о живых скорбя…
Казалось – верила я в Любовь,
На деле – верила лишь в тебя.
 
 
 
У ЗАБРОШЕННОГО ХРАМА

В городе Калуге, куда я в 14 лет 
ездила на первый парашютный прыжок, 
недалеко от аэродрома есть заброшенный храм, 
сейчас используемый как сортир и место 
тусовок наркоманов.

Перекрещусь у брошенного Храма
Неистинным, но искренним крестом.
Над полем – дымка летнего тумана,
Греховную строку стяну узлом.
На куполе облезла позолота,
Но вьются тучи золотистых мух.
И стены исписал хуями кто-то,
И вовсе не святой исходит дух.
Здесь нет святых – их вынести успели.
Лишь со стены глядит затертый лик.
А красочные фрески потускнели,
Пустые окна сдерживают крик.
И странно то, что я, не веря в бога,
Представила тот Храм, каким он был…
Куда приводит торная дорога
Тех, кто свою святыню осквернил?
И сколько тех, кто, Храмы разрушали
Не от того, что не были чисты,
От небывалой боли замирали,
Когда на землю падали кресты?
 
*****
 
 
Прощайте навсегда, российские дворняги,
Прощайте навсегда, хотя нам год- не срок.
Московскою шпаной заплеванные флаги
Над сломанной судьбой – как беспощадный рок.
Здесь улицы пусты, и пьяных русских песен
Не будет распевать тусовочный народ.
Начала не найти, зато копец известен –
На айсберг налетит колесный пароход.
И все вдохнут воды, и всех проглотит бездна,
И нечего терять, и некого спасать.
И до конца смотреть уже неинтересно –
Чем кончится кино, нетрудно угадать.
Меня встречал дождем цветущий штат Род-Айленд,
О будущем нельзя мечтать, как о былом,
Но въедливая пыль московского асфальта
Сквозь черную джинсу – спасительным теплом.
Спасительная нить – длиннее, но не тоньше,
Она связалась вдруг линчующим узлом,
И на чужой земле я путь свой не окончу –
По-нашему – вперед! Прорвемся напролом.
Прорвемся напролом. Других путей не будет.
Дымятся впереди горелые мосты.
Пускай чужая жизнь в нелепом вихре крутит –
Для выхода в окно здесь мало высоты.
Держусь за вечный крест. И руки не раскину.
И все же не сорвусь на шесть лучей Звезды.
Вперед – и напролом. Попутный нож мне в спину.
За линией флажков теряются следы.
Пропитые кресты – вот символ новой веры,
О них струится свет, я до него дойду.
Прорвемся напролом. Пускай грозят расстрелом,
Но я ее пропью – Давидову звезду

 
*****

Увидеть в полете последние звезды,
Холодной рукой дотянувшись до них…
Но если в начале – кресты на погостах,
В конце – причисление к лику святых.
Всегда, открывая закрытые двери,
Приходят толпою, уходят одни.
Скажите, ну как примириться с потерей,
Куда подеваться от факта вины?
Забытые смерти нечасто тревожат – 
Быть может, забытым легко умирать.
Но если в начале заплакать не можешь,
В конце не посмей перестать вспоминать.
Ушедший до срока, земля тебе пухом
И камнем, в котором заложен тротил.
Земля – ненасытное черное брюхо,
И кто б на диету ее посадил.
Она неразборчива. Дайте побольше,
Да солью приправьте из высохших слез.
Но если в начале пора все закончить,
В конце не узнать, разрешен ли вопрос.
Но снова уходят. Уходят по краю,
По лезвиям ржавых от крови ножей.
Превышена численность жителей Рая,
Апостол лишен за небрежность ключей.
В последнем полете увидеть невольно
Забытые звезды в лучах огневых…
Но если в начале – предчувствие боли,
В конце – констатация факта любви.
 
 
***** 
«Когда мы вместе, нам не страшно умирать.
Когда мы врозь, мне страшно жить…»
А. Башлачев.

     Виталику

Дрожит, звеня, натянутая нить.
Ее не так уж просто оборвать.
Когда мы вместе – мне не страшно жить,
Когда мы врозь – не страшно умирать.
Куда идти? Нет даже кабаков.
Протягиваю руку – в пустоту.
Излом души рядами пошлых слов
Был высказан бумажному листу.
Мой символ боли – как его забыть?
Кому о нем возможно рассказать?
Когда мы вместе – можно пережить,
Когда мы врозь – мне можно умирать.
И руки – к телефону каждый миг,
Как в случае опасности – к ножу.
От посторонних глаз последний крик
Упрячу – и вовек не покажу.
Летящего всегда сумеют сбить,
А лучшей песне – крылья обломать.
Когда мы вместе – мне непросто жить,
Когда мы врозь – мне просто умирать.
Волчонок вскормлен женским молоком,
Но голос крови в нем всего сильней.
Оставлю неродной уютный дом,
На нас, конечно, хватит шалашей.
Поверь, что может стать прочнее нить
И год разлуки на удар сдержать.
Когда мы вместе – мне не поздно жить.
Когда мы врозь – не рано умирать.
 
***** 
 
 
Бесспорным симптомом латентной некрофилии
Сладчайшая речь над прожившими жизнь во грехе. 
Помпезно и пышно умерших хоронят живые,
Но это не станет помехой уйти налегке.
Грехам – похвалы. Сколько лести – ушедшим до срока.
При жизни не скажут и тысячной доли того,
Что скажут лежащим в гробу и иного порога,
Уйти налегке, мне, наверное, будет легко.
Как любят покойников – за немоту и бессилье
Слащавую речь неприличным словцом оборвать.
Цветы на могилах – латентная некрофилия.
Иначе – зачем бы жилье мертвеца украшать.
И вот я опять выхожу к вековечному кругу,
По черным от крови камням на пути в никуда.
А кто-то любуется храмом, что мною поруган –
Так взорванный мост окропляет святая вода.
Я вижу свой путь – от узла до петли и могилы –
Тоска, безысходность, скрещения сотен дорог.
Посмертные песни – латентная некрофилия
В пожизненном кайфе от правильно понятых строк.
А жизнь хороша – если жить, а не вечно ломаться.
И лучше – скользнуть за окно и уйти налегке.
Мне хочется жить – но с живыми нельзя оставаться,
И я уплываю по высохшей мертвой реке.
Когда я умру, в алтарях не заплачут святые.
А ты не забудь позабытую боль этих слов.
Высокое чувство – латентная некрофилия –
Поможет понять безысходность извечных кругов.
  
 
***** 
 
Странная любовь высказанных снов.
На пути кресты – больно.
Разбивать узлом золото оков,
Слезы на петле солью.
Рваться на ножи. Свет не ослепит.
Богу продавать душу.
Палец в небеса – кто-то говорит.
Падай на траву, слушай.
Ломаную жизнь по узлам прочтет
Кто-то, не спеша мимо.
Кто-то подойдет, тихо помянет
Пошлое твое имя.
Солнечные сны крошевом икон.
Да кому ты здесь нужен?
Будешь ли укрыт, будешь ли спасен,
Богу заложив душу?
Что взамен просить? Вроде бы, все есть,
Некого любить просто.
Не поможет бог, не померкнет крест –
Горесть загрести горстью.
Ровные пути – слугам и рабам.
Узел да петля – вольным.
Пьяных ангелок, вымученный храм.
Некого любить. Больно.

 
 
 
СВЯТАЯ

Над Род-Айлендом висит
Туча дождевая.
Дождик, дождик моросит,
Я сижу скучаю.
И народу никого –
Все одни машины.
Капли бьют в мое окно,
Скучная картина.
А погодка бы была –
Я тогда, наверно,
Согрешила бы пошла
С первым встречным негром.
Только моросит, звеня,
Дождик надоевший.
Эх, судьбинушка моя –
Помереть безгрешной!
 
***** 
 
А есть ли пределы у боли,
У безысходности – выход,
Да где ж оно – Русское Поле,
Где то на родине тихой?
Чуждые звезды на окнах,
Чуждые звезды на флагах,
Бросили с именем бога
И растоптали во благо.
Подлость улыбкой укрыта,
В дырах порочного круга.
Верные дети Кредита,
Господа Доллара слуги
Шестиконечной звездою
Мою осквернили могилу.
Да где ж оно, Русское Поле
Где-то на Родине милой?
 


****** 

Моя слепая безысходность входила, как всегда, без спроса.
Не позвонив, не постучавшись, замки искусно обходя.
И становилось все понятным, и отпадали все вопросы,
Когда ее опять встречала под шум нелепого дождя.
Все по местам, все надоело, как двести лет одно и то же,
Хотелось даже не покоя – хотелось просто отдохнуть.
Зачем раздумывать о жизни – на деле все не так уж сложно,
Как от угла к углу другому короткий бесконечный путь.
Моя слепая безысходность вела по краю откровений,
Листала сны счастливых былей, ласкала неживой рукой.
Читала книги без названий, водила за руку по стенам,
И выметала в дальний угол, проворно действуя метлой.
И ничего не оставалось, как лечь, открыв глаза пустые,
Лежать часами неподвижно, не думать, не мечтать, не ждать.
Стучат в окошко монотонно тупые капли дождевые,
От них как будто бы тупеешь, перестаешь осознавать.
Моя слепая безысходность давила белой безнадегой,
Но я устала биться в стены, устала боль воспринимать.
Пыталась верить в то, что будет недалеко и ненадолго,
Потом оставила попытки, решила просто помолчать.
Так хорошо и безразлично, когда не страшно и не больно,
На все плевать и высокой башни, все по местам расположить.
Давно устала и сломалась, лежу, лежу себе спокойно,
Давно бы все пора закончить, но лень к окошку подходить.
 
*****
 
А в начале было слово – кто сказал, что не пиздеж.
Разделили да воздали всем дебилам по уму.
После было очень мило – как с иголки да на нож.
А потом хотели выжить и не знали, почему.
Инстинктивное стремленье самого себя спасти,
А для этого по трупам, оступаясь вкривь и вкось,
За углом у белой стенки помолись да окрести,
А к руке приклеен ножик – оторви его да брось.
На сарае есть картина, нарисована углем,
Но дожди разъели-смыли, не прочесть и не понять.
А в начале было чудо – расползлось оно пятном,
Раскаталось по асфальту, неохота отскребать.
Так валялось, разлагалось с незапамятных времен,
Вызывая загрязненье окружающей среды,
Воздух жаркого июля, ароматом напоен
Доносил чудесный запах до невидимой звезды.
А звезда – она светила, на дороге яркий след,
Лучше нету того свету – это каждый должен знать,
По дороге, да вприпрыжку, да с восторгом – на тот свет,
А на то, что нет дороги, можно просто начихать.
Изначально было пусто, забросали все землей,
Забросали и забыли, уничтожив пустоту,
Чтоб топтали без боязни свято место сапогом,
Да, поклоны отбивая, не смотрели в высоту.
Океан сверкал под солнцем, поглядеть да потонуть,
Зачеркнуть бы за минуту важный план на много лет,
Ничего не оставалось, как обратно повернуть – 
Света нет в конце туннеля и туннеля тоже нет.
Изначально было время – потеряли навсегда,
Обернули грязной тряпкой да пустили под откос.,
Бесконечное болото, да вонючая вода,
А в начале было слово – значит, попросту пиздеж. 



Памяти Янки Дягилевой

Беспросветности свет, да святые грехи,
На дорогу присядь. Посиди, покури,
Бросят под руки в степь – разойдутся круги,
Да картонный обман на подмостках сгорит.
Кто-то смог превзойти шебутное зверье,
Изначальную святость принять и понять,
Но летит воронье обессмертить вранье,
Убивать – хоронить – горевать – забывать.
Говорить сотни тысяч возвышенных слов,
И землей закидать похоронные рвы,
Будут дружно под водку пиздеть про любовь,
Да от этой любви – только струны в крови.
Только кто-то не стал возвращаться домой,
И для умерших душ пел о чем-то живом,
Как в туннеле без света шел с тонкой свечой,
Отпуская грехи и не зная о том.
Светит красный фонарь в захолустном углу,
А под тем фонарем вкривь и вкось образа,
Все дороги узлом. Все полотна в золу,
Бесприютная тень от воды в небеса.
Отползти от весны за четыре стены,
Петь для пьяной толпы – словно в темный пролет,
В тихом омуте черт с отраженьем луны
Словно с желтым плафоном, стоит у ворот.
Запечатана дверь – будто все с молотка,
И святоши вовек не споют о святом,
Да у них-то строка хороша и гладка,
И не режут слова по живому ножом.
А потом – все на слом, словно боль позабыть,
Вышли черные дни за предел чередой,
По весне обещать эту жизнь пережить,
Но круги разошлись по воде несвятой.

*****

Раскидай-ка злую боль по углам,
За порог смети дурную беду,
Ломоть хлеба разломи пополам,
Птицу белую подбей на лету.
Оботри со старой лампочки пыль,
Что скопилась за бессветные дни,
Уведи от бесконечных могил,
Покажи, как разгорелись огни
Те огни, что не обманут вовек,
Что готовы верный путь осветить,
И когда готовить станут побег,
Убеди, что можно все пережить.
Собери в ведерко искры костра,
Замешай их на росе дождевой,
Темной ночью замешай, чтоб с утра
Напоить живой водой ледяной.
Отведи за дальний лес на восход,
Подари на добрый путь пару слов,
Может, кто-нибудь, услышав, поймет
И подарит не совет, а любовь.
Как по памятным узлам - по словам.
Над обрывом да на самом краю.
Раскидай-ка злую боль по углам,
Может, кто-то раскидает твою.

***** 

Любить – умирать у тебя на руках.
Любить – колотиться о стены башкой.
Кататься от боли на мягких коврах.
Любовь – это просто по жизни запой.
Любить одного – для всего умирать,
И думать, что прочее – попросту глюк,
Ломаться в надежде, себя убивать
За толику ласки единственных рук.
И все, что выносишь, в себе унести.
Мостить вечный путь, позабыв о судьбе.
Любовь – это просто желанье уйти,
Но петли и окна приводят к тебе.
Приводят к тебе все святые места,
Засохшие реки, текущие вспять.
И черные тени узла и креста
Зачеркнуты чем-то, что мне не понять.
Любить – это сбрасывать латы к чертям.
Любить – под обстрелом спокойно стоять.
Разрушить без жалости собственный храм.
Не думать, не верить, но все понимать.
Любовь – бесконечность на заданный срок.
Лихая злорадная плеть-круговерть.
Любовь – это просто последний глоток.
Любовь – это просто нелепая смерть.
 


 

В клубную подборку

Архив полного собрания

Об авторе

На заглавную страницу